Галина Р. Иванкина. (zina_korzina) wrote,
Галина Р. Иванкина.
zina_korzina

Categories:

Эстетика двадцатых: красота в единообразии.

  • В эстетике двадцатых - начала тридцатых годов прослеживается интересная деталь. Я бы сказала, что это даже некий пунктик, точка помешательства художников, архитекторов и дизайнеров, не говоря уже о модельерах, которые всегда идут следом за устроителями пространства, дабы максимально точно вписать в это пространство эталонную человеческую фигурку. Итак, что же красной нитью проходит через все искусства эпохи джаза и конструктивизма? Ритм и повторяемость. Принципиальная повторяемость деталей, типажей, смыслов. Одно похоже на другое, но не просто похоже, а точно копирует предыдущее, как шестерёнка или, скажем, подшипник обязаны быть точными копиями своего собрата. Похожесть, точное сходство постулируются и признаются красивыми. Фицджеральд, описывая гостей Джея Гэтсби, не преминул сообщить, что «...девицы не всегда были одни и те же, но все они до такой степени походили одна на другую, что вам неизменно казалось, будто вы их уже видели раньше. Не помню, как их звали, - обычно или Жаклин, или Консуэла, или Глория, или Джун, или Джуди, а фамилии звучали как названия цветов или месяцев года». Девушки-детали огромной машины, девушки-шестерёнки, девушки-велосипедные спицы...

    0-1._8. Похожесть

    1920-е годы - время, когда машины, автоматы, производственные процессы оказались не просто нужными и важными, но и эстетически привлекательными. Куда привлекательнее живой природы или, скажем, отживших, старообразных архитектурных форм, отягощённых массой излишеств. Человек тоже признаётся разновидностью машины: у него есть мозг - генератор идей, сердце - пламенный мотор, руки-ноги-тулово - детали сложного, но вполне познаваемого механизма. В мире машин ценится одинаковость, близнецовость, взаимозаменяемость. Сломалась одна машина - её тут же заменили другой, иной раз более совершенной, а внешне - такой же. В «Трёх толстяках» мы встречаем саморазвивающуюся куклу, совершенно в духе утопий и антиутопий эпохи: «Я сделал такую куклу. Я был большим учёным. Кукла должна была расти, как живая девочка. Суок исполнится пять лет, и кукле тоже. Суок станет взрослой, хорошенькой и печальной девочкой, и кукла станет такой же». В культовом «Метрополисе» мы сталкиваемся с аналогичной ситуацией - учёный создаёт женщину-киборга, точную копию Марии, но при этом лишённую души. Человек - это автомат, поэтому самое красивое - это повторяемость и чёткость ритма. «Но вот наконец пришел черед 'Крошек Далси-Белла'. Сердце у меня бешено заколотилось. Да, это она, вернее, они, одна с соломенными волосами, другая – с черными, одинакового роста, обе в коротких пышных юбочках...», - читаем у Агаты Кристи.

    0-1._5. Родченко  Эстетика машин

    Эстетика - это всегда продолжение этики, поэтому если актуальны люди-машины, то и дома, платья и стулья просто обязаны им соответствовать. Двенадцать стульев - даром, что гамбсовские, эпохи второго рококо, но нас завораживает постоянство и повторяемость. Они - похожи, они - близнецы-братья. Ле Корбюзье называл дом не иначе, как машиной для жилья. Он даже предложил снести весь центр Парижа и понастроить крестообразных небоскрёбов - современное пристанище для человека-автомата. Девочки из парижских варьете, голливудские статистки и ребята из большевистского театра «Синяя блуза» демонстрировали на сцене слаженный ритм, изображая движение локомотива или громадного станка с деталями, собранными из человеческих тел. Одна повторяет другую, чтобы не сбиться с ритма и не нарушить работу всего механизма: «Три молодые особы расположились на нижней ступеньке конструкции, все три высокие, стройные, с небольшими головками, причесанными, как у парикмахерских манекенов; когда они говорили, головки покачивались...». Это снова Фицджеральд, но уже «Ночь нежна». Итак, каждая из трёх эталонных красавиц неотделима от своей соседки. А у Юрия Олеши в «Зависти» директор треста Бабичев любуется идеальной котлетой, шикарной колбасой, которая ровно такая же, как предыдущая. Это - фабрика-кухня, царство сытного и здорового единообразия. Долой примуса!

    0-3._1. Ле Корбюзье Проект застройки центра Парижа

    А, собственно, к кому - зависть? К Бабичеву? Нет. К спортсмену Володе? Тоже не вполне. Оказывается, что именно к машине, к эталону и золотому сечению эпохи: «Я превратился в машину. Если еще не превратился, то хочу превратиться. Замечательно равнодушные, гордые машины. Xочу стать гордым от работы, гордым потому что работаю. Чтоб быть равнодушным, понимаешь ли ко всему, что не работа! Зависть взяла к машине - вот оно что! Чем я хуже её? Мы же её выдумали, создали а она оказалась куда свирепее нас. Даёшь ей ход - пошла! Проработает так, что ни цифирки лишней. Хочу и я быть таким». Фанатичный машиноцентризм (sic!) двадцатых чувствуется во всём - автомобиль становится полноправным героем произведения, будь то «Три товарища», «Золотой телёнок» или всё тот же «Великий Гэтсби». Жажда покорения расстояний, страсть к скорости и прочая «...охота к перемене мест», которая теперь не выглядит признаком беспокойства и нервности. Человек-машина - это не только принципиальная похожесть на других, это ещё и отсутствие лишних деталей. Отсюда - презрение к полноте, к пышным грудям, к зазывным бёдрам и осиной талии - это лишнее, оно не даёт машине никаких плюсов, а сексапильная тяжесть чресел не вписывается в наполненное ветром и скоростью пространство.

    1091685_original

    «Долой Трёх Толстяков!» - им на смену просто обязаны прийти девочки, похожие на механических кукол и мальчики, у которых, - о, возможно, - железное сердце! Возникает особое направление в моделировании одежды - я чуть не сказала - в моде. Но нет, это была анти-мода, контр-мода; это было то, что должно было заменить моду. Ибо мода - это тоже излишество, совершенно не нужное человеку-машине. Прозодежда. Одежда для той или иной деятельности. Она удобна, проста в кройке и пошиве, сугубо и даже грубо рациональна - большие карманы не для форса, а для предметов. Кожаные налокотники не потому, что в моде кожаные вставки, а чтобы не протирались рукава на локтях. Хотя, эта одежда всё же была не лишена изящества, впрочем, как и сугубо функциональные кубы конструктивистских сооружений. А ещё прозодежда выполняла важнейшую эстетическую задачу - она делала всех единообразно-похожими. Ни одно маленькое чёрное платье от Коко Шанель не могло так красиво и чётко нивелировать человека-машину, как прозодежда от Степановой или Поповой. Или даже от Экстер. Все - женщины, все - художницы... А потом, с началом тридцатых, странных-тридцатых... эта концепция ушла в небытие. Предвоенное десятилетие - антропоцентрично. Опять вспомнились античные торсы и ренессансные палаццо. А девушку-машину срочно переделали в Венеру Милосскую. Правда, хулиган Сальвадор Дали всё-таки умудрился приделать к ней выдвижные ящички...

    screen-2-18_let_spustya

  • В посте были использованы иллюстрации, частично взятые из блогов cocomera, lobgott, marinni.
  • Tags: 1920, История моды, Литература
    Subscribe
    Buy for 300 tokens
    ***
    ...
    • Post a new comment

      Error

      Anonymous comments are disabled in this journal

      default userpic

      Your IP address will be recorded 

    • 51 comments
    Previous
    ← Ctrl ← Alt
    Next
    Ctrl → Alt →
    Previous
    ← Ctrl ← Alt
    Next
    Ctrl → Alt →